Мир Харрадола

Город начинается с ворот. Огромные белые створки Восточных Врат на закате сходятся, и опоздавшему всаднику остаётся только орать стражнику «Не закрывать!» и надеяться, что тот вцепится в створку. С такой скачки к закрывающимся воротам и начинается первая часть: на кону спор с друзьями на сотню серебряных лартов. Сами створки, говорят, сделаны из негорючего белого дерева, усиленного магией воды, а розовый мрамор, из которого здесь режут статуи и фасады, так прочен, что поддаётся только магическим резцам.

Внутри у каждой улицы своё лицо. Винная, улица Стекольщиков, Конюшенный переулок, а за ними самая роскошная — улица Советников: ни нищих, ни бродячих собак, у каждых ворот по два-три стражника, высокие заборы расписаны фресками-оберегами. Слуги туда ходят с чёрного хода, с улицы Прачек или из переулка Зеленщиков, который больше похож на заросшую аллею: решётки в колючем плюще, а по утрам толкотня тачек с травами и овощами. Где-то в городе стоит и тюрьма с честным названием Гнилой замок.

Сердце столицы — дворец фаррасха с садом, фонтанами и Золотым залом. Там золотое всё: рамы бесчисленных зеркал, стулья, паркет, посуда, даже одежда слуг, а под потолком висят светящиеся шары, которые горят магией самого правителя. Атис заранее предупреждает Тиану, к чему готовиться: «Жуткому величию золота». Кто от такого блеска устал, тот знает дорогу в «Пьяную кобылу» — именно там Атис с друзьями пять лет подряд основательно готовился к танцам перед главным балом года.

Титул звучит как огонь, и это не случайно. Магия огня передаётся от отца к сыну строго внутри одной династии Гелиаров, а носят её в амулете Огненной Длани: огромный, в две ладони, медальон с тяжёлым рубином в золотой оправе на витой четверной цепи. С этой силой фаррасхи веками защищают харидов от врагов и заодно держат в подчинении вольных степняков: поджечь что угодно на расстоянии — довод, против которого не поспоришь.

В начале книги на троне сидит Гелиар Семнадцатый — молодой, толстощёкий, похожий на отца, только ниже ростом и шире в талии. Его отец почитал Разира и обожал золото и кроваво-красный шёлк, а сын предпочитает вкусы Гудаира: чернёное серебро и тёмно-зелёный бархат. При дворе это не мелочь: кто до сих пор носит цвета прежнего правителя, рискует его раздражить. По Дар-Харраду ползут слухи, что новый фаррасх помог отцу раньше времени освободить престол, а мачеху сослал в самый дальний горный монастырь Кайры.

О себе Его Светимость говорит «мы» и судит быстро. Атиса за драку на балу он отправляет в ссылку между делом, словно торгуется сам с собой: сначала сто дней на морской заставе, а потом, зевнув, — «Пожалуй, двести будет надежнее». Его герб, коронованный орёл, рвущий змей, вышит на шторах Золотого зала, а шары под потолком, вспоминает Атис, при прежнем фаррасхе горели ещё ярче.

Это не сословие на бумаге, а гордость, которую впитывают с детства: род служит фаррасхам веками, и этим всё сказано. Атис произносит это почти как клятву: «Я, мой отец, мой дед, все наши предки — люди надежной крови, мы веками служим фаррасхам, мы безупречны!» Надёжная кровь здесь — и родословная, и деньги, и близость к трону, и уверенность, что тебя никогда не заподозрят.

Отсюда и сила обратного клейма. Объявить человека «ненадёжной кровью» — значит вычеркнуть его из своих, и никакие предки уже не помогут. Когда Атис слышит, что так теперь называют его самого, он не верит ушам: «Ненадежной крови? Меня?» Так в первой части рождается название книги.

Кровь в Харрадоле вообще решает многое. Даже невесту фаррасху подбирают «храмовые искатели надежной крови», сверяясь с божественной мозаикой, а в смутные времена при дворе пользуются этим словом как оружием: сегодня ты опора трона, завтра тебя объявили предателем.

Счёт в Харрадоле ведут в золоте и серебре, и цены в книге хорошо показывают, где проходит граница между мирами. Десять золотых лартов, которые Атис платит служанке Кардиссов, — невиданная сумма для простолюдинки: за эти деньги можно купить двух, а то и трёх породистых боевых коней, на которых не стыдно сесть самому фаррасху. А на бал знать въезжает, разбрасывая в толпу серебряные ларты, потому что так велит обычай.

Внизу всё иначе. Семья рыбацкого мальчишки Мигра получает за его помощь на заставе два серебряных ларта в месяц — «смешные деньги для Атиса и целое состояние для деревушки, где в ходу лишь медяки, а люди в основном живут обменом». На эти деньги родители Мигра уже купили новую корову и копили на лошадь.

Наместничество на самом краю Харрадола, за которым бескрайним морем начинается Великая Степь. Из столицы туда двое суток пути, и последние вёрсты дорога петляет по холмам живи-травы, а потом из-за поворота вдруг появляется одинокий холм с белоснежным замком: множество высоких башенок, острые крыши горят золотом так, что больно смотреть. «Нилльхар словно парил в воздухе, чуть касаясь своим основанием пышной зелени холма».

Хозяйничают здесь Ниллисы. Над главной башней вьётся их флаг с вздыбленным бешеным конём, чёрным, как всё зло мира, дорожки вместо песка посыпаны белой мраморной крошкой, а вороные кони Ниллисов, в жилах которых течёт степная кровь, считаются лучшими в Харрадоле. Богатство и мастера, как равнодушно замечает Тиана, отобраны у народов Степи после того, как дед нынешнего фаррасха её покорил.

В столице о Нилльхаре помнят прежде всего из-за жены наместника, госпожи Гатты Ниллис. Её томный голос и незабываемый аромат Атис узнаёт на балу ещё до того, как обернётся, и встреча эта его совсем не радует.

Забытая богами застава на берегу Моря Ста Ветров: три десятка солдат, каменные хижины, которые кое-как сложили ещё первые хариды, и пустой горизонт. Гонцы из столицы добираются сюда за четверо суток, и зачем держать людей там, где торговые пути проходят далеко восточнее, Атис не понимает. Именно сюда его ссылают на двести дней, и здесь он впервые узнаёт, что такое бессилие.

Главный тут ветер — «этот вечный господин Сархара и его окрестностей». Он сдувает тучи, поэтому ночами видны все звёзды до единой, а в полнолуние белые скалы так отражают лунный свет, что письма можно читать без огня. На рассвете те же скалы становятся нежно-розовыми. Рядом рыбацкая деревушка, где в ходу медяки и обмен, а самая вкусная морская тварь — жирный гампус; однажды солдаты с Мигром вытащили из моря фуруса в три человеческих роста.

Над обрывом, по дороге в деревню, стоит каменный столб. До прихода Великой Четвёрки здесь почитали кровожадного духа моря и каждое новолуние оставляли у столба человека на трое суток: через три небольшие раны из него должна была вытечь вся кровь. Если жертва выживала, значит, духу она не понравилась, и беднягу просто сбрасывали с обрыва. Старая вера не совсем ушла: мать Мигра до сих пор тайком гадает на рыбьих костях. И именно у этого столба в первой части оказывается привязанным сам Атис.

Живи-трава — ползучее вечнозелёное растение с небольшими тёмно-зелёными овальными листьями. На холмах Нилльхара она стоит курчавыми зарослями по пояс взрослому человеку, и дорога через них петляет, будто не знает, куда вести путников. На обочину бесстрашно выскакивают зайцы, выходят толстые сурки и глазастые косули, над травой порхают крупные цветные бабочки.

Секрет в том, что в этих зарослях «невозможно было убить или хотя бы укусить, она охраняла любое существо». Хищники здесь просто умерли бы с голоду, поэтому их нет. Зато живи-трава даёт два урожая семян в год, и хватает их и зверям, и людям: из семян жмут целебное масло, а саму траву используют в лечебных заговорах.

Для хозяев это настоящее золото. Один кувшин животравного масла стоит как три телеги отборной муки, поэтому аристократы, на чьих землях она растёт, не знают неурожаев и слывут любимчиками богов.

Горы за Великой Степью и рекой Дальней, сложенные из чистейшего льда. Их не видно даже с берега реки, хотя до них всего полдня пути: «Хрустальные горы нельзя было увидеть от реки Дальней, хоть они были всего в полудне пути от ее берегов». А люди со слабым зрением не видят их вовсе. Зато на закате солнце просвечивает сквозь ледяные скалы, а ночью горы пропускают через себя звёзды, и свет становится ярким и цветным. Красиво до слёз, но холод от этих стен такой, что усы и лошадиные морды седеют от инея.

Там стоит монастырь Кайры Дальнеречной. Ворота гудят, как удар огромного молота по наковальне, утро начинается с рога, от которого дрожат стёкла, а у ворот растут стриженые кусты колючего архида, священного растения Кайры. Во время полуденного восхваления вечногорящие факелы окропляют особым маслом, дым становится белым, и в нём появляется исполинская, выше самой высокой башни храма, фигура Кайры Истинной из вечного льда, не тающего ни от какого жара.

Только в одном ущелье у монастыря растут нунари — ярко-оранжевые ягоды, похожие на гигантскую малину, нежно-пряные и баснословно дорогие. Атис в первой части пропадает на две недели, а потом признаётся Тиане: «Да я чуть не убился, пока сам лично ползал по скалам и собирал их для тебя!»

Самая почитаемая из Великой Четвёрки. Ей принадлежат смерть и погребальный огонь, но и наследование, и возвышенное творчество; она покровительствует лекарям, умершим и пропавшим без вести. Она жена Гудаира, а называют её Истинной, Светлейшей, Великодушной. Когда Атис на коленях просит богов о знамении, к ней он обращается первой: «Кайра Светлейшая, ты все видишь».

Её жрецов, кайранов и кайрисс, узнают по белому. На заставе Сархар кайран поёт над кострами Песнь Памяти и бросает в каждый горсть птичьих перьев, а в беде жуёт особую траву и плюётся жёлтым, чтобы слюной отогнать зло. У жриц Кайры есть и своя магия: поймав на себе гневный взгляд госпожи Ниллис, Атис радуется, что ей эта магия недоступна, иначе прожгла бы в нём дыру.

Кайра — это ещё и голос крови. «Кровь у нас одна. Она призывает помогать — так учат жрецы Кайры», — говорит Атайра брату. А когда у дома Разноглазых случается беда, мать и сестра двое суток молятся «великодушной Кайре» и даже приносят по древним обычаям запретную нынче жертву.

Бог разума и честных договоров, покровитель мудрецов, торговцев и ремесленников, муж Кайры. Его именем клянутся, когда сделка должна быть нерушимой: Атис, подкупая служанку Кардиссов, клянётся Гудаиром, что её сын получит место в дворцовой конюшне. В молитве у него своё прозвище: «Гудаир Хитрейший, укажи ход моим мыслям и делам».

У Гудаира есть и свой цвет. Гелиар Семнадцатый предпочитает вкусы бога Гудаира: много чернёного серебра и мягкого тёмно-зелёного бархата, и предусмотрительные придворные спешат сменить гардероб. А про покойного отца Дамида, который умел договориться с любым, при дворе почтительно шутили, что «сам Гудаир являлся к нему и учил торговаться и убеждать».

Самая романтичная легенда о нём связана с рекой Дальней. Через эту реку, похожую на озеро, тянется канат паромной переправы, и говорят, что подвесил его сам Гудаир, когда собирался жениться на Кайре и навещал её в Хрустальных горах. Без магии точно не обошлось: за сотни лет канат не сгнил и не провис.

Богиня дома, подсобного хозяйства и плодородия, покровительница невест и рожениц. Она жена Разира и удерживает его от бесконтрольных войн и охот. Ей служат только девушки — азаринки, и в её храмах есть лекарицы: тайные знания жрецов Азарии когда-то помогли выжить маленькой Тиане после падения с коня.

Именно под взором Азарии хариды делают предложение. После праздничной службы юноша ждёт у выхода под увитой цветами аркой, преграждает девушке путь, склоняет голову и протягивает рубиновую брошь в виде сердца — ритуальное украшение помолвленной. Так делают, даже если родители всё решили заранее, а сердце осталось холодным.

В обычной речи её поминают, когда надо уберечь дом и близких: «Спаси нас щедрая Азария от злого уха». А в молитве Атиса она звучит так: «Азария Добрейшая, твоим именем творится только благо, не оставь меня!»

Бог сражений, охоты и победы, покровитель собак и воинов, муж Азарии. Его любят воины и охотники, и Атис прямо называет его своим: «Разир Необоримый, мой истинный бог, укрепи меня в праведном гневе!» Прежний фаррасх, рьяный почитатель Разира, обожал золото и шёлк цвета крови.

Храмы Разира украшают галуитом, мёртвым камнем, который горняки ценой жизни добывают на окраинах Харрадола. Младший жрец бога войны, воспитатель в столичном сиротском приюте, устраивает мальчишкам бои на деревянных саблях. А воины-храмовники держат арбалеты, способные за пять сотен шагов пробить насквозь всадника в тяжёлых доспехах.

Разир прочно поселился в ругательствах. «Разирова свора», «псы Разира», «огненная свора Разира» — так в книге клянут врагов и судьбу, и это, пожалуй, лучшее доказательство, как близко хариды держат своего воинственного бога.

Мать моря ньярров — прекрасная, но не юная, вечно беременная и вечно рожающая. Если во время родов она весела, на море штиль и рыба сама идёт к берегам островов Ньян-Сора. Если не в духе, задабривать её жертвами бессмысленно: надо прятаться от шторма и ждать. «На все воля Нэхэды», — говорят ньярры, и это не присказка, а взгляд на мир.

Для Нэхэды важна не только жизнь её детей, но и уплаченные кровные долги. «Служить Нэхэде — значит служить делу мести», и долг крови нельзя ни забыть, ни простить. Харидам на Сархаре это объясняют без слов: когда чужаки возвращаются на заставу, Атис понимает, что им не нужны ни вещи, ни оружие, «а значит, привело их исключительно возмездие».

Ещё одна святыня ньярров — вода, в каждой капле которой, по их вере, душа Нэхэды. Первое ньяррское слово, которое узнают хариды, — «алима», вода. Пришлые пробуют родниковую воду Сархара, как дорогое вино, цокают языком и хвалят: «Алима тайтай».

Особые женщины, через которых Нэхэда смотрит и действует в мире. Нукья рожает только одну дочь и передаёт ей дар слышать Мать моря. Слово нукьи для ньярров закон: даже грозный главарь отряда склоняет перед ней голову и почтительно добавляет «нукья» к каждой фразе.

Первую нукью Атис видит в корзине под чёрным шаром над флагманом. Немолодая, почти обнажённая, вся в бело-синем орнаменте, с переливчатыми серебристо-голубыми косами и бусами из огромного жемчуга. С шара в бою трубят сигналы, по которым воины действуют как один, её крик заставляет паруса выпятиться, на закате она воет вслед солнцу, а на рассвете, как деревенский петух, «радостно возвещала, что над морем показался краешек восходящего солнца».

Сила нукий держится на воде. Если нукья долго ходит по земле вдали от воды, она теряет силы, поэтому в чужих краях первым делом требует: «Вода надо».

Амулет, который есть у каждого ньярра: полупрозрачный акулий зуб, который носят на шее. Мигр описывает его так: «На акулий зуб похоже, разве что большой и будто светится изнутри». Если рассмотреть его на свету, он переливается, будто показывает картинки.

Для ньярра это не украшение и не товар. На Сархаре пьяный командир требует у пришлых этот зуб в уплату за кувшин воды, получает отказ и срывает амулет с шеи силой. Что было дальше, застава помнит долго: именно с этого рывка начинается первая кровь между харидами и ньяррами.

Издали они кажутся смешными: широкие плоскодонки с единственной толстой мачтой и круглым парусом, будто мальчишки смастерили кораблики для ручья. Вблизи парус оказывается не тканью, а диковинно выделанной чёрной шкурой неизвестного зверя, блестящей на солнце, и из той же шкуры сшит загадочный шар над флагманом. Он висит в небе на канате, словно маленькая чёрная луна, а под ним в корзине сидит нукья.

Плывут они вопреки всему, что хариды знают о мореходстве. Длинные вёсла лежат вдоль бортов, гребцы бездельничают на лавках, а корабль летит по волнам и совсем не качается: «Кто-то незримый словно тянул корабли, да так быстро, что родные берега таяли на глазах». Разгадка проста только для самих ньярров: их лодки плывут «не по воле волн и ветра, а силой Нэхэды».

Уюта на борту нет. Палуба пустая, без оружия и защиты, а пахнет горелой костью, тухлой рыбой и чем-то едким, от чего слезятся глаза. Откуда приходят эти корабли, не знает никто: судя по всему, их острова лежат намного дальше Змеиных островов, докуда изредка добираются корабли харидов.

Степь живёт родами, курами. Глава кура — курад, и его слово в роду весомо: пастушок обращается к своему вождю «мой курад». Важные дела решает совет курадов: вокруг костра ставят большие барабаны по числу глав степных куров, каждый садится на свой и, прежде чем сказать слово, бьёт в него. Гулкий звук способна издавать «только заговоренная шкура черного степного быка». Знатные женщины стоят поодаль и могут слушать, но права голоса у них нет.

Издали стойбище похоже на стадо огромных горбатых быков, склонивших головы к земле: так выглядят шатры, покрытые шкурами. Харидские книги уверяют, что внутри очень чисто, а для свежего дыхания там развешивают траву чистодух. У курада шатёр побогаче: у Шыгырдая Чёрного, широкоплечего лысого степняка с чёрной повязкой на глазу, он украшен белыми шкурами и красными пышными кистями.

Полтора века Степь подчиняется фаррасхам, но нрав у неё прежний. Столичные солдаты ворчат, что степняки «наглые» и без почтения, а сами степняки отвечают так: «Великая Степь позволяет своим детям говорить, что вздумается и когда вздумается». Отсюда же родом Камни Судьбы — гладкие белёсые полупрозрачные камешки, которых много в Степи, но брать их решаются немногие: высеченные на них слова уже не обернуть вспять.

Степняк встречает гостя словами «Мой дом — ваш дом, мой казан — ваш казан!», и это не пустая любезность. Для гостей ставят отдельные шатры, белоснежные и очень чистые, к ужину подают огромное блюдо баранины, густо присыпанной терпкими травами, а утром над стойбищем поднимаются дымные змейки, пахнущие свежими лепёшками.

Здороваясь, степняк прикладывает левую ладонь к сердцу, а за добрую весть гонцу положен тышыр — подарок. Как объясняет Дамид, «Люди степи очень ценят хорошие новости», и гонец, который принёс радость первым, вправе потребовать награду.

Атис когда-то рассказывал Тиане, что у Степи «есть голос и настроение, что она добрее моря и не убивает без вины». Тот, кто однажды скакал с воплями сквозь шёлковый ковыль, обычно с ним соглашается.

Река, за которой кончается привычный мир харидов и начинается дорога к Хрустальным горам. Даже в самом узком месте она больше похожа на озеро, и переплыть её рискуют только самые отчаянные местные жители на таких же отчаянных конях. Остальных возят на огромных плотах-паромах вдоль толстого каната, который, по легенде, подвесил сам Гудаир, когда ездил свататься к Кайре.

У переправы выросли небольшие посёлки: люди там торгуют и рыбачат, но не богатеют, потому что охотников до приключений в Хрустальных горах мало. Паромщик-степняк цену назначает по погоде и не боится столичных солдат: «Или плати, или уходи».

По-степному река зовётся Дагырчарходыр. Харидам это слово не даётся, и Атис, по словам Мигра, всё смеялся, «что никто не может запомнить, а оно не сильно-то и сложное слово». Вода в ней мягкая, а когда река отсвечивает розовым, она похожа на жидкий шёлк.

Одна из самых любимых традиций харидов, такая древняя, что никто не помнит, сколько ей веков. В самый длинный день лета сад вокруг дворца открывают для всех: даже нищие могут угоститься плодами с диковинных кустов, погулять среди фонтанов и заглянуть в окошко Золотого зала, где одновременно танцуют семьсот пар. Сам бал длится почти сутки, а в саду в это время распускаются белые фиронии с мятным ароматом.

Открывает бал танец спирали, посвящённый Кайре и Азарии. Он символизирует вечную спираль бытия: под барабаны и флейты, то быстрые, то медленные, пары идут рядом и закручивают спираль к центру зала, превращают её в круг и разворачивают обратно к началу. Даже бывалым танцорам он даётся непросто. Тиана перед первым балом признаётся, что боится ошибиться, а Атис отмахивается: «Это простой танец». «Для тебя — да…»

По обычаю первую пару в спирали ведёт фаррасх со своей избранницей, а если её нет, то с матерью или сестрой. Но Гелиар Семнадцатый танцев не любит, и честь вести спираль каждый год достаётся новому человеку, обычно кому-то из советников. Сразу за спиралью идёт танец незамужних девушек, а потом начинаются ночные гуляния, которые, по словам Атиса, «зрелище не для порядочной девушки».

Цвета траура — тёмно-синий и серый. На поминальном приёме все дверные и оконные проёмы увиты гирляндами тёмно-синих лилий, переплетённых серыми шёлковыми лентами, и запах стоит одуряюще-приторный. Фаррасх надевает серый шёлковый камзол с траурной лилией в петлице, на госпоже Ниллис роскошное тёмно-синее платье, а некоторые гости прикалывают маленькую брошь в виде живого цветка траурной лилии.

Траур длится сорок четыре дня, а поминки приходятся на шестнадцатый, «четырежды четвёртый». В этот день правитель торжественно возглашает: «Сегодня четырежды четвертый день памяти убитых наших братьев!» Гости хором отвечают: «Да будут!»

Хариды отдают мёртвых огню, потому что Кайра — богиня погребального огня. Этот дым знает каждый, кто хоть раз стоял у погребального костра: густой, перламутрово-белый, узорчатыми клубами, приторно-сладкий. Особый дым даёт колючий вечнозелёный архид, священный куст Кайры. Подъезжая к Сархару, Атис ещё издалека понимает, что случилось: «над заставой Сархар поднимался во славу Кайры Великодушной дым погребальных костров».

Обряд строгий. Пока кайран не допоёт Песнь Памяти, никто не смеет отвлекаться. Потом жрец идёт вдоль кострищ и бросает в каждое горсть птичьих перьев, а процессия молча обходит пепелище дважды. Тела перед этим обмывают, а сжигать положено на третий день: это срок, назначенный богами.

Не попасть в огонь — настоящая беда. Того, чьё тело не сожгли, лишают огненного пути к Кайре, а что с такими бывает потом, советуют выспрашивать у жрецов. Поэтому так страшен для харидов обычай чужаков, которые режут на мёртвых письмена и не отдают тела огню.

Звучит мрачно только для столичного уха. В Дар-Харраде при встрече желают «доброй жизни», а в монастыре Кайры Дальнеречной новую сестру встречают хором: «Долгой жизни, быстрой смерти!» По сути, для служительниц богини смерти это самое тёплое пожелание: живи долго, а уходи легко.

Теми же словами обмениваются и в Степи, где Кайру тоже чтят. Так встречают друзей, которых давно не видели, крепко обнимая и хлопая по спине. Пожалуй, это лучшее приветствие для мира, где жизнь бывает тяжёлой, а смерть слишком часто приходит не вовремя.